Вечер. В школьном интернате мигают лампочки. Тишина. Дети уже заснули. Ирина Сергеевна проходит по коридору, стараясь ступать мягче. Вдруг она слышит тонкий жалобный плач, всхлипывания. Останавливается. Прислушивается. Ирина Сергеевна входит в комнату младших школьниц. На кровати вокруг Зины прижались друг к другу, поджав под себя ноги, пятеро девочек. Все они всхлипывают.
— Ты что, Зина ? Почему ты плачешь? Что случилось? — спрашивает Ирина Сергеевна, тревожно глядя то на Зину, то на её подруг.
Девочки соскочили с Зининой кровати и юркнули в свои постели.
— Я хочу домой! К маме...— всхлипывает Зина. И, как по команде, снова всхлипывают её подружки.
— Зина, перестань! — говорит Ирина Сергеевна. — И вы все, девочки, перестаньте сейчас же.
Зина исподлобья смотрит на Ирину Сергеевну. «Если б она была девочкой, она бы тоже... плакала, — с обидой и горечью думает Зина. — Ведь мамы-то нет... и папы нет, и бабушки нет, никого нет... кругом чужие... Снег, избы...»
Ирина Сергеевна подходит к одному топчану, к другому, заботливо подтыкает девочкам одеяла под пятки, ласково поправляет подушки... Потом садится возле Зины и говорит:
— Я тоже хочу к маме.
Зина недоверчиво улыбается сквозь слёзы. Это чудно — такая большая тётя, учительница, и тоже хочет к маме.
— Тут ничего нет смешного, девочки, — серьёзно говорит Ирина Сергеевна. — У меня есть старушка-мать, я её очень люблю и хочу поскорее увидеть. И ещё я хочу поскорее увидеть своего сына Толю. Вы ведь знаете, у меня есть сын, лейтенант Анатолий. Он на фронте, дерётся с фашистами. Как вы думаете, скучаю я по своему Толе?
— Скучаете... — шёпотом отзываются девочки.
— Очень скучаю, дети. Много о нём думаю. Он у меня один сын, — горячо говорит Ирина Сергеевна. — Один единственный, но я знаю, сейчас война, сын мой нужен на фронте, чтобы поскорее победить фашистов и поскорее вернуть вас всех к вашим матерям. И поэтому я не плачу. А что было бы, если бы я повесила нос и заливалась слезами? Хорошо было бы это или нет? Вот у нашей Ольги Семёновны муж в ополчении. У нашей поварихи тёти Агаши дочка санитаркой в полевом госпитале работает. И вот все бы мы ходили и лили слёзы в три ручья. Ну, и весело было бы у нас в интернате! Целый потоп! Пришлось бы насосом воду откачивать.
Девочки засмеялись. И улыбнулась сама Ирина Сергеевна. От улыбки её серьёзное лицо стало тёплым и добрым.
— Ага! Самим стало смешно, девчушки мои. То-то и оно. Ну, а теперь спать, спать. Уже поздно. Завтра воскресенье, и мы с вами ещё поговорим...
— Нет, сегодня! Ирина Сергеевна! Сегодня... — хором просят девочки. — Не уходите...
— Не уйду, если вы закроете глаза, закутаетесь и будете дремать, — улыбается Ирина Сергеевна, — а я посижу с вами, буду вязать сыну тёплые носки... Вот так...
Она садится поближе к свету, достаёт из кармана клубок шерсти, крючок. Зина одним глазом смотрит, как проворно двигаются пальцы Ирины Сергеевны, точно бегают друг за другом... Это напоминает девочке мамины руки.
Зина закрывает глаза.
* *
*
Весело потрескивают дрова. Пахнет горячей смолой, еловыми шишками. В окна заглядывает розоватое морозное утро. Девочки и мальчики уселись тесным кружком вокруг Ирины Сергеевны. Зина сидит на низкой скамейке у печки, поправляет кочергой огненные головешки и слушает рассказ Ирины Сергеевны.
Не из книжки, не выдуманное рассказывает Ирина Сергеевна. Она говорит о том, что случилось совсем недавно в одном украинском местечке, которое захватили немецкие фашисты.
...На улице этого маленького украинского местечка играли дети. Бегали, ловили друг друга, бросались снежками. Вот такие же мальчики и девочки, как Зина и её товарищи...
Немецкие мотоциклисты ворвались в местечко. Они мчались по улицам. Надутые, важные, как индюки. Увидели детей, переглянулись... Затрещали пулеметы. Дети упали на снег... Снег стал красным. И снежки в руках одного мальчика тоже покраснели от крови. Мотоциклисты промчались дальше. Из домов выбежали люди, с плачем, с криками понесли на руках мёртвые тела детей. С этого часа все жители местечка — и старые и малые — спрятались в домах и наглухо закрыли ставни окон.
Мать недоглядела за маленькой Ганной. Ганна, кудрявая Ганна с глазами такими весёлыми и лукавыми, как вишни, которые поспевают летом в этом украинском местечке, выбежала на улицу. Мать пошла искать девочку.
— Ганна! Ганнуся, где же ты? — шептала мать. — Вот баловница моя...
Ганна лепила у колодца из снега Бармалея. Бармалей получился очень смешной. Девочка радостно похлопывала его по спине. Щёчки девочки разгорелись от свежего зимнего воздуха. Ганна увлеклась и разговаривала со своей снежной куклой. Она не заметила, как к ней подошёл немецкий солдат. Огромный немецкий солдат... Он молча сорвал с головы девочки тёплую меховую шапку. Ганна горько заплакала. Ветер трепал её кудрявые волосы.
— Отдай, отдай! — обиженно сказала девочка.
— Ганна... Ганнуся, дитятко моё, я с тобой, — шептали губы матери. Дрожащими руками счищала она снег, залепивший глаза девочки.
Фашист прикладом ударил женщину по голове. Подошёл другой немец. Разбойники схватили Ганну, её мать и потащили во двор пустого дома, подталкивая прикладами.
Много пленников увидела на этом дворе мать Ганны. Женщины, старики сидели прямо на снегу. Тут же были их дети. Фашисты согнали детей в одну кучу. Мать ещё крепче сжала ручонку Ганны. «Только бы не разлучили, только бы не разлучили...» Она быстро взяла Ганну на руки. Девочка молча прижалась к ней всем телом.
Солдат вырвал ребёнка из рук матери и швырнул в кучу детей. Ганна громко заплакала. Ещё страшней был крик матери.
Но вот фашистские изверги принесли пулемёт. Они навели его прямо на толпу пленных.
— Ма-а-ма! Ма-а-ма! — звали плача ребята.
— Доченька! Сынок мой... Сынок, — неслись душераздирающие вопли матерей.
— Мама! Мамонька, где ты? — жалобно звала маленькая Ганна.
— Ганнуся! Солнышко моё... Я здесь... Ганна! — рыдая кричала мать.
— Уведите детей! Уведите детей... — потребовал кто-то из толпы пленников.
Немецкий офицер усмехнулся. Дал знак. Затрещал пулемёт. Раздались крики обезумевших от ужаса детей: на снег падали окровавленные люди. Упала и мать Ганны
…— Нет, это очень страшно... Я не могу, не хочу этого слушать! — со слезами в голосе воскликнула Зина.
У девочек слёзы заблестели на глазах. Мальчики стесняются плакать. Они отвернулись к окну.
— Нет, ты слушай, Зина, слушай! — взволнованно сказала Ирина Сергеевна. — Да, это страшно... Но вы, мои родные, вы должны это знать, помнить... Звери-фашисты не только убили родителей на глазах у ребят.
Нет! Этого мало было им... Они не пощадили детей, плачущих у трупов своих родных. Они бросили ребят на трупы и... закопали живыми. Маленькую Ганну они закопали живой вместе с телом её матери...
Ребята вздрогнули, слушая страшный рассказ Ирины Сергеевны. Руки мальчиков и девочек невольно сжимаются в кулаки.
— Зина... — тихо говорит Ирина Сергеевна. — Хочешь, Зина, чтобы тебе твои огорчения показались маленькими, пустяковыми? Вспомни о девочке Ганне, замученной фашистами... Наши красноармейцы отомстили немцам за растерзанных детей. Наши красноармейцы, ребята, ни сил, ни жизней своих не пожалели и выгнали зверей из этого местечка. Немало погибло в бою наших славных бойцов, но палачи, которые казнили маленькую Ганну, были уничтожены все до одного! Так будет со всеми фашистами, ребята... со всеми!..
Ирина Сергеевна сурово смотрит куда-то далеко поверх детских голов.
— Ирина Сергеевна! — порывисто говорит Зина.
— Что, Зина?
— Я не буду больше плакать! — восклицает Зина и выбегает из комнаты.
— Зина, куда ты? — зовёт её Ирина Сергеевна.
— Я сейчас... Мне жарко... Я сейчас — уже в дверях бормочет Зина. Её уши, щёки пылают. Не жарко, а стыдно стало Зине. Она прибегает в спальню, быстро достаёт из тумбочки два запечатанных конверта и разрывает их на мелкие кусочки.
Это письма, приготовленные для мамы и отца. Письма, в которых Зина жалуется на свою судьбу, укоряет за то, что её отправили в такие далёкие края, и требует, чтобы поскорее приехала мама, иначе она отсюда убежит...
Зина решительно стряхивает обрывки писем со своего топчана, поправляет одеяло. Сейчас топчан ей не кажется таким серым, как раньше.
«И как это я не подумала о тех ребятах, которые попали в лапы к фашистам! Как я не подумала о тех, кто сейчас на фронте... о папе... о дяде Володе... о других!..»
Зина зарывается головой в подушку и словно видит холодные глубокие окопы...
«Папочка милый, тебе холодно, тебе жёстко! А я-то жалуюсь на свой топчан... Да и спишь ли ты? Может быть, сейчас идёт снег, дует ветер, а ты идёшь в бой...»
Зина даже вздрагивает, словно подул ей в лицо ледяной ветер, словно засыпало ей глаза колючим снегом. Вот папа... Он идёт вперёд, вперёд с винтовкой наперевес. Руки, лицо у него мёрзнут, на бровях, на усах льдинки, но он не жалуется на мороз, не боится холодного ветра, не боится даже умереть, потому что думает только об одном: скорей бы победить гадину!..
Зина вскакивает с топчана.
«Сегодня же, сегодня напишу ему, что мне хорошо, что я всё-всё понимаю. И я скажу всем девочкам... Мы не будем хныкать. И мы... Вот что! Мы будем делать для фронта что-нибудь очень нужное. Да, да, да! Сегодня же скажу всем девочкам!»
— Зина, Зина, иди скорей! — раздаются звонкие голоса девочек.
— Зина, будем вязать варежки для фронта! Ирина Сергеевна нам покажет, как вязать! Зина, у тебя есть крючок?
В комнату влетают подружки Зины. Они окружили её. Их лица разрумянились.
— И мальчишки хотят вязать, честное пионерское! — оживлённо щебечут девочки.
Елена Кононенко
Рисунки Ф. Пестова
Сборник «Товарищи», Детгиз, 1942 г.
Опубликовано: 5 мая 2011 г.
Комментариев нет:
Отправить комментарий