Сынок! В минуты досуга я много думаю о тебе. И не только я, а все мои фронтовые друзья в минуты затишья часто говорят о своих ребятах, греясь у печки в блиндаже.Сынок! Ты спрашиваешь, помню ли я праздничный зимний вечер, о котором ты вспоминаешь в своем письме. Конечно, помню, мальчик, помню всё до мельчайших подробностей... Я задержался на работе, и мы пошли с тобой покупать ёлку слишком поздно — все пышные ёлки были уже распроданы, нам досталось тощее деревцо, на голой макушке которого смешно сидела одна единственная шишка. Ты протестовал и сердился. Но делать было нечего — мы принесли эту ёлку в нашу квартиру, где уже вкусно пахло праздником. Мама встретила нас в белом фартуке, а в руках у неё было блюдо с румяными пирогами, которые она только что вытащила из духовки. Да, сынок, я помню, как мама смеялась, разглядывая тощую ёлку, а наша малая Алёнка надула губы. «Палка! Палка! Гадкая палка!» — повторяла она в слезах. И тогда мы с тобой, чтобы утешить Алёнку, сочинили немудрёную историю о том, как эта дурнушка-ёлка с шишкой на лбу мучилась и горевала, видя, как уезжают веселиться её красавицы-подруги, а ей суждено встречать праздник у бульварной изгороди. Ветер сорвёт её единственную шишку, колючий снег засыплет её озябшие ветки. Рассказ разжалобил нашу малую Алёнку. Она подошла к ёлке и погладила её. А ёлка в тепле словно похорошела. Ветки её распушились, в комнате славно запахло смолой, лесом. Мы все втроём — ты, я и Алёнка — украсили деревцо; оно заблестело, заискрилось, заиграло цветными огнями. Да, это был хороший вечер, сынок, как же мне его забыть? Чтобы доставить удовольствие Алёнке, я нарядился Дедом Морозом. Я постучал в дверь. «Кто там?» — лукаво спросил ты. «Дед Мороз — красный нос», — ответил я басом. За моей спиной была бельевая корзина, в которой лежали подарки для всех вас. Как хохотали вы, когда Дед Мороз, пустившись в пляс, потерял свою бороду. А потом я показывал вам кукольный театр. Смешные тени на стене. Робинзон Крузо и Пятница... Дед Мазай и зайцы... Да, да, помню всё это, сынок! Я бы вспомнил об этом, даже если бы ты не прислал письма. Это был чудесный вечер...
Сынок! Посмотри мне в глаза. Не прячь, не прячь лица. Это — ничего. Это пройдёт. Я вижу — ты уже смахнул слезу, твои брови сдвинулись, глаза смотрят мужественно и сурово. Мама даже не заметила твоих слёз. Молодец, сынок! Спасибо тебе, сынок. Дай мне твою руку, я пожму её крепко, как другу. Это ничего не значит, что тебе только двенадцать лет, мы с тобой мужчины, мы с тобо й друзья, ты мой верный товарищ... Ты понимаешь это, сынок?
Мне было приятно читать твои слова: «Папа, я делаю всё так, как делал ты. Окна я уже хорошо замазал, чтобы не дуло. Печь я топлю сам. Я показываю Алёнке кукольный театр по воскресеньям, как это делал ты. Алёнка не скучает. И маме я тоже не даю скучать. Я стараюсь быть очень весёлым. Конечно, я всё время думаю о тебе, хотя тебя с нами и нет. Папа, не забывай, что я тебе сказал: когда ты идёшь в бой, я буду как будто идти с тобой рядом. Я ненавижу фашистов проклятых! Убей их как можно больше! Не забывай, я иду с тобой рядом и стреляю в них, в гадов поганых...»
Сынок мой, мальчик мой, я никогда не забываю этого. Мы уже вместе с тобой побывали во многих боях. Каждый раз, когда я с другими бойцами бросаюсь в атаку на немцев, я ощущаю тебя рядом с собой, я слышу твой голос, твоё дыхание, твоя рука рядом с моей, мы колем с тобой штыком ненавистных фашистов. Когда в последний раз я попал в окружение немцев, мне несколько секунд было невесело. Они лезли на меня — злые, рыжие... Я стал расстреливать их из пулемёта. Я словно слышал твой голос, сынок: «Ещё! Ещё! Смотри сюда, осторожно — сзади подползают...» Мы с тобой хорошо расправились с шакалами. Звери остались лежать на снегу.
Сынок! Твои бодрые письма все эти месяцы войны приносили мне много радости. В землянке становилось светлей и теплей, когда я узнавал, что ты здоров, подтянут, что ты не хнычешь, не болтаешься без дела, что ты хороший ученик в классе, чуткий товарищ и хороший вожак пионерского звена и что ты, мой мальчик, опора мамы и защитник нашей малой Алёнки.
Каждый раз я делюсь с друзьями новостями из твоей жизни.
— Володькино звено, — говорю я им, — собрало две тонны металлического лома.
— Ого, — говорит наш снайпер Дыня, — ребята не зевают! Пригодится для гостинца немецким молодчикам.
— Мой сын, — говорю я им, — научился метать гранату.
— Нашего полку прибыло! — радуется наш лучший гранатомётчик Михеев.
— Вы знаете, товарищи, — говорю я, — мальчишки Володькиного звена не умели иголки в руку взять, а теперь вместе с девочками шьют меховые варежки для нас.
— Вот это дело! — восклицает наш пулемётчик Васянин, обогревая озябшие руки железной печки.
Мы все любим поговорить о своих ребятах и с гордостью читаем друг другк письма, полученные из семьи. Ты передай, сынок, это всем своим товарищам, ты скажи им, сынок, что каждый из нас тут, на фронте, переживает огромную радость, если может рассказать что-нибудь приятное о своем сыне или дочке.
— Вот это сын так сын! — одобрительно скажет кто-нибудь из бойцов. — Не кисель, а кремень!
И отец, сына которого похвалили, выходит из блиндажа в тёмную студёную ночь, и темнота ему не кажется такой непроглядной, и ветер не кажется таким ледяным, потому что душа его согрета и освещена мужеством сына.
Когда погиб в бою наш снайпер Иван Каманин, его семнадцатилетний сын Вася прислал нам письмо. Вася писал — хлопочет о том, чтобы его взяли добровольцем в нашу часть и что одна мечта у него, одно желание — получить винтовку отца. «Мой отец погиб. Мне тяжело. Но слёз лить я не буду. Мне некогда плакать, мне надо отплатить за его гибель, — писал Вася. — Поверьте, винтовка отца не дрогнет в моих руках. Я тоже снайпер и на школьных соревнованиях занял не последнее место. Я хочу посчитаться с фашистами за смерть отца...»
Мы читали Васино письмо, и у каждого из нас была одна и та же мысль: хочу, чтобы мой сын был таким же.
Сынок мой! Мальчишка мой родной! Я вижу, как загорелись твои карие глаза. Знаю, знаю, ты готов поступить так же, как и Вася. Знаю, что ты не испугался бы войны и примчался бы к нам и сейчас в любую секунду. Вчера нам рассказывали о мальчишках Клина. Они устроили немцам сюрприз. Они потихоньку унесли ручки от автомашин. Когда немцы стали удирать, им пришлось идти пешком. Потом в эту деревушку под Клином вступили наши красноармейцы, и мальчишки торжественно преподнесли им ручки от немецких машин. Красноармейцы завели машины и пустили их в ход. Мы смеялись и радовались, слушая это. И я подумал: мой Володька тоже бы не зевал, если б ему довелось остаться в местечке, окружённом немцами.
Сынок! Я знаю, ты и твои друзья очень выросли за эти месяцы войны. Вы стали настоящими мужчинами. Вы стали крепышами. Вы смело глядите навстречу трудностям жизни. А главное, сынок, вы научились беречь свою родную страну. Теперь ты хорошо знаешь, что такое родина, за которую мы, ваши отцы, отдаём жизни.
Я был счастлив, читая твои строчки: «У нас сейчас нет сладостей и пирогов, и мама мне ничего не подарила к празднику, но об этом я даже и не думаю. Лишь бы мы победили, победили этих кровожадных немецких фашистов и не были ни за что на свете их рабами».
Сынок! Ты не будешь рабом немцев. Не будешь! Мы не позволим немецким фашистам запрягать вас вместо лошадей и тащить жратву на повозках для немцев.
Да, это случилось, сынок, в одном селении, куда ворвались изверги, но они дорого за это заплатят!
К нам пришёл мальчик чуть постарше тебя. Он убежал оттуда. Его лицо, руки, ноги, спина были покрыты страшными синяками. Слёзы и кровь намерзли на ресницах.
— Кто тебя? — спросили мы. — Откуда ты?
И он рассказал нам, как немцы впрягли его в повозку и заставили везти сундук, который они у кого-то украли. Они погоняли его ударами прикладов, гогоча на всю улицу, когда он падал. Это был наш советский мальчик Саня, пионер, мичуринец, — он выращивал в школьном саду виноград, кроме того, он был юным скульптором и незадолго до войны вылепил из глины «Город-сад», на который приходили любоваться жители всего посёлка. И из этого мальчика они захотели сделать лошадь!
Сынок! Мы истребим их, истребим, как бешеных собак. Мы выкурим их из всех селений, куда они ворвались, как воры. И Саня снова будет растить свой виноград...
Сынок! Ты понимаешь, что я должен быть здесь. Ты понимаешь, мальчик, что ради этого нам с тобой стоит перенести любую невзгоду. Ради этого не жаль было бы и умереть, хоть я и не хочу умирать, я хочу снова быть вместе с вами, хочу слушать твой голос, хочу посадить на плечи Алёнку и катать её по коридору, показывать вам смешные тени на стене, прижать к себе твою тёплую круглую голову.
Нужно кончать письмо, сынок! Мне пора в разведку. Я иду со спокойной душой. Сегодня мои шаги будут особенно неслышными, а глаза острыми. Ведь я получил от тебя такое славное письмо. Я знаю, что вы все здоровы, что в вашем жилище горит очаг, разведённый твоими руками. Я знаю, что ты друг матери, что ты бережёшь сестрёнку. А главное, я знаю, что ты вместе со мной бьёшь кровавого Гитлера и его свору. Моя винтовка — твоя винтовка.
Идём, сынок! Гитлер получит к рассвету хороший подарочек.
Идём, сынок! Завернёмся половчее в белые халаты. Сольёмся со снегом... Ты ведь научился в своей пионерской дружине ползать по-пластунски! Вместе нам будет тепло и не страшно. Мы будем смотреть в четыре глаза, сынок!
Елена Кононенко
Рисунок Ф. Пестова
Сборник «Товарищи», Детгиз, 1942 г.
Опубликовано: 3 мая 2011 г.
Комментариев нет:
Отправить комментарий